Данное эссе глубоко безнравственно. Его главная задача: взять термин - не мною придуманный (иероглиф), покалечить его смысл и, потом, приклеить к явлениям не мною созданным (митькам и словарю). Трудно объяснить зачем это нужно. Однако, на мой взгляд, путаница в словах, и небольшая подмена их изначальных смыслов может быть очень полезна. Тогда слова и термины не застаиваются, как вода в лужах, и не засахариваются со временем, как варенье. В конце концов как мы можем быть уверены что правильно используем слова, если не попробуем их использовать по другому? Хороший хозяин всегда придумает как использовать ненужный предмет так, чтобы он стал еще бесполезнее.
Дело вот в чем. Была такая теория - о том, что человек мыслит настолько, насколько ему позволяет язык. То есть никто не может выразить и осознать больше, чем заложено в его словарном багаже и грамматике. Однако осознать границы своей языковой тюрьмы можно только лишь зная другие языки. Эта идея много и серьезно критиковалась, и даже кажется была развенчана. Однако нечто очень здравое в ней есть.
Язык постоянно обогащается. Слова принимаются (или не принимаются) наконец в норму, или в ее относительный эквивалент – словарь. В словаре язык "дефрагментирован" на частицы. Каждое из слов имеет свое объяснение, толкование и примеры фигур речи, где используется. Каждое из слов функционально. Однако, вообще говоря, лексическая функция почти любого из них исключительно однозначна и проста. Роль слова заключается только в одном - в обозначении:
обозначение существа: существительное и местоимения;
обозначение свойства: прилагательное;
обозначение действия: глагол;
обозначение качества и времени: наречие;
обозначение существа через действие (им или над ним совершенное или совершаемое): причастия и деепричастия.
и так далее (за исключением союзов грамматической природы и междометий природы эмоциональной).
То есть, на первый взгляд, как будто, выходит, что язык, обогащаясь, просто собирает дополнительные обозначения. Последовательно описывая незнакомый объект, мы обозначаем все его свойства. И тут возникает очень простой вопрос: стремясь хорошо описать нечто - а собственно все ли мы можем ОБОЗНАЧИТЬ?
Очевидно, что обозначая нечто, мы приписываем (может быть принципиально неназываемому миру) вполне определенные свойства: быть существом, качеством, действием, свойством. Иными словами, просто говоря о некоем объекте, мы неизбежно создаем упрощенную модель действительности. А насколько модели могут быть далеки от реальности, хорошо знает каждый ученый.
Вопрос об обозначении - не только языковой. Например в квантовой физике принцип неопределенности Гейзенберга постулирует принципиальную невозможность знать об элементарной частице все: мы можем обозначить только либо ее место, либо ее скорость.
В языке же вопрос об обозначении возникает, если мы вдруг хотим, внести в словарь новые слова, введенные через другие новые слова. И причем не просто введенные по отдельности, а идейно связанные, например поэтически. Да, поэтические изобретения редко попадают в словарь. Но ведь мы говорим о языке развивающемся - о том, который способен принять и упорядочить в себе нечто новое, расширить собственные границы.
Как пример, можно попробовать внести в словарь классическое хлебниковское "тарарахнул занзивер". Если определять каждое их этих слов по отдельности, то оба потеряют смысл или тот неуловимый смысл который привнес сам Хлебников. Существо "занзивер" известно только своим свойством тарарахать. Или даже так: известно своим свойством один раз тарарахнуть. Причем так: "пинь-пинь-пинь" и ни как иначе. А слово "тарарахать" выпирает во все концы от музыкального до похабного, если его не доопределить тем самым звуком и существом о котором мы догадываемся по звучанию позванивающего имени "занзивер". В этом смысле словарь, с неизбежной дефрагментацией текста, расчленив фразу ее убьет. Конечно, фраза, а особенно поэтическая, – живой организм. Вы когда нибудь пытались воспользоваться ампутированной рукой, помещенной в формалин?
Что же тогда – любое такое новвоведение – мертворожденное и представляет интерес только для историков литературы? Едва ли. Между прочим, хорошо известно как его можно использовать. Ну например, мы вдруг хотим характеризовать звук в ранне-утреннем лесу неизвестно кем изданный, живым ли существом или болотом. Да и вообще не послышался ли он? Мы ему поставим в соответствие Хлебникова: "пинь-пинь-пинь тарарахнул занзивер". И вот здесь это уже не обозначение – так как мы не можем обозначить то, о чем понятия не имеем. Мало того, что мы об этом не знаем, мы еще к тому же в происшедшем сомневаемся. Если же мы бы попытались обозначить это явление, пусть даже теми же словами, из того же стихотворения Хлебникова, то неизбежно проигрывали бы в смысле. Например:
а) "Занзивер что ли?"- и сразу обозначили неизвестное занзивером, и почти одушевили звук, возможно издаваемый газами, вырвавшимися из болота.
b) "О! Тарарахнуло что-то"- и сразу обозначили действие, хотя его может и не было – послышалось просто.
Обозначая явление, мы категорически сужаем наши описательные возможности. Когда же мы приводим весь оригинал, мы просто ставим в соотвествие два объекта: один литературный, а другой из ощущаемой нами реальности. Мы их сравниваем, мы ищем похожее в них, мы ими играем и, играя, достигаем, может быть, лучшего выражения своего наблюдения.
Таким образом отсюда следует два заключения:
1) "пинь-пинь-пинь тарарахнул занзивер" – не делимое на части утверждение. Элементарная частица речи, настолько же нерасчелнимая, насколько нерасчленимо, скажем, слово "топор".
2) "пинь-пинь-пинь тарарахнул занзивер"- не одна из известных частей речи: не существительное, не наречие и т.д., поскольку не обозначает, а ставит в соответствие.
В свете сказанного можно утверждать, что обозначать – это романтическая идеализация, чем-то напоминающая антропоморфизм, только в отношении явлений описываемых речью. Действительно, антропоморфизм – перенесение психических свойств человека на природу, романтическая идеализация - перенесение человеческих эмоций на природные стихии (бунтующий ураган, отчаянный дождь, нежное утро). Говоря же словами, мы переносим свои свойства (существовать, делать, обладать качеством..) на, вообще говоря, безучастные к нам предметы. И в этом смысле: то с чего мы собственно начали: "ограничение мышления языком", в каком ты смысле верно.
Но тем не менее, и не верно тоже. Потому что, как уже было проиллюстрировано, мы можем вместо обозначения привести соотвествие двух объектов, без морали, без называния, беспристрастно. Как же в таком случае мы можем это соотвествие назвать? Давайте его назовем ИЕРОГЛИФОМ.
И вот почему. Иероглиф –элементарная единица речи, хотя он не существительное, не глагол, не наречие. Это, невербальное соответствие описываемого явления и объекта выбранного нами для описания. Иными словами это схема принципиально неназываемой реальности. В этом он адекватен архаическим иероглифам (может скорее египетским, чем китайским). Архаический иероглиф "работает" с сознанием напрямую, минуя словесное выражение, минуя произнесение.
В этом на первый взгляд обнаруживается некоторое противоречие, поскольку в данном случае это соответствие мы выражаем именно словами. Однако в действительности никакого противоречия нет. Главное в иероглифе- это то, что это схема. В сущности неважно как нарисована схема: линиями на бумаги, дощечками, голосом или словами. Важно – предельно сжатое до знака, до символа описание реальности без расчленения ее на составляющие. Как и архаические иероглифы, словесные иероглифы совершенно не аналитические. Они дают представление о реальности не дефрагментированно, а целостно. Таким образом как ни парадоксально звучит, мы можем сказать иероглиф словами, минуя его словесное (дискретное) выражение.
Важно отметить, что иероглиф и цитата – это разные вещи. Цитата – известное высказывание известного человека. Цитата предваряет и подтверждает саму мысль, служит ей фундаментом, точкой отсчета. "Как сказал Плутарх... ", "Это еще моя тетушка говорила, что ...". Иероглиф же утверждение не предваряет, он сам утверждением является. Более того – иероглиф совершенно не обязательно содержит известное высказывание или даже хоть раз произносившейся высказывание. Иероглиф, как мне представляется, может быть импровизированным. Яша Клоц, как то наблюдая ворону, почему-то пешком выходившую из кустов с механическим таким поддрагиванием, сказал: "Изкуственная птица", тем самым схематизировав в двух словах: птичью походку и странный факт пешего появления вороны из кустов. Ни то ни другое сказано не было, но было выражено схемой, а значит невербально. Цитаты могут быть пространны, многословны. Иероглиф всегда предельно сжат.
Вообще говоря, то что я называю иероглифами, в русском языке давно существует. Более того это уже потихоньку входит в широкое обращение. Самый яркий толчок к распространению такой манеры разговора наверное дали митьки. Их общение иероглифами (хотя они и называют их цитатами) по насыщенности употребления делает их первыми китайцами русской словесности. "Брат Митька помирает ухи просит" – основополагающий митьковский иероглиф как соотвествие подавленному состоянию с градациями переживания в зависимости от контекста, интонаций и глубины соответствия ситуации фильму "Чапаев". "Фителек то притуши, коптит" (с гнусной интонацией персонажа "Адьютанта его превосходительства")– иероглиф своих низменных черт, признаваемых самим митьком, но тем не менее несущий информационный позыв к собеседнику – от контекста зависит какой именно позыв (попробуйте это выразить регулярными словами с той же лаконичностью). "Стоять" (исполняемый с рыком и душевной болью) – авторский иероглиф Дмитрия Шагина о стойкости и мужестве братушек. Десятки таких иероглифов, если уже сейчас счет не пошел на сотни, населяют язык митьков, служа богатейшей палитрой для рисования реальности. К сожалению у митьков основным источником иероглифов (помимо собственных - авторских) служит узкий круг некоторых популярных фильмов, хотя потенциально мог охватывать всю известную литературу. Ну дык митьки ёлы-палы начинаются только.
Иероглиф также не является присказкой, поговоркой, пословицей или другим средством подмены собственной речи на тривиальность. Поговорки заполняют речь, точнее ее пустоты. Пословица - хорошо отработанный прием ссылки на массовое мнение. Иероглиф – информативен, он сообщает то что не было известно, или приводит аналогию между двумя может быть внешне непохожими ситуациями. Приведем опять же пример из лексики митьков. "Для начала я почитаю вам Пушкина" – блистательный иероглиф о стремлении митьков к прекрасному, что впрочем совершенно недостижимо в практическом плане по ряду причин (произносится в предверии появления таких вот причин). Произнесение иероглифа указывает на то, что митек эти препятствия в своем духовном пути уже заметил и, хотя еще отчаянно сопротивляется, уже сокрушенно предвидит временное (!) поражение. Таким образом иероглиф несет в себе указание на характер ситуации, может быть предупреждение о чем-то, в то время как пословицы, как словесный полуфабрикат, до некоторой степени отражают словесную убогость говорящего. Опять же стоит вспомнить, что иероглифы могут и даже должны быть авторскими.
Иероглиф вовсе не тоже что метафора. Метафора – троп употребляется для большей образности. Как и иероглиф она переносит свойства одного явления на другое. Однако функции ее другие. Метафора речь украшает, делает ее более образной и менее информативной. Метафора не лаконична по сути. Скорее наоборот, она "разжижает" речь. "Тревожный бег облаков" говорит нам больше об эмоциях произносящего, нежели о характере и световой гамме взвешенных водяных частиц. Иероглиф же, по своей схематической природе, наоборот должен отбросить максимум лишнего, оставить сухой остаток, сконденсированный до совершенного предела. Наконец для метафоры необходим признак, общий для сравниваемых объектов: сходство или контраст. Иероглифу нужна внутренняя непротиворечивость явлений, который он не столько сравнивает, сколько сопоставляет. Более того сопоставляемые ситуации могут быть совершенно разными.
Иероглиф ни в коем случае не шутка, и не анекдот. Иероглиф вовсе не развлекателен. Перефразируя тех же митьков: "быть митьком, не будучи митьком, себе дороже". Как пример они приводят просьбу застенчивого митька потушить свет, адресованную к его барышне, когда они остались наедине. Нет сомнений, что он выразит свою просьбу иероглифом "Фителек то притуши, коптит" с отвратительным гримасничаньем, что вовсе не усилит романтическое состояние его возлюбленной. Однако соответствие между своей и чужой ситуациями кажется ему настолько очевидным, что он это непременно обозначит.
Может ли существовать словарь иероглифов? Конечно, более того его разные формы его уже существуют. И здесь интересны два ярких примера. Первый – это словарь неологизмов М. Н. Эпштейна. Словарь апеллирует к несуществующим граматическим формам, "потенциальным" словам и гипотетически возможным выражениям. Сделанный в обманчивой форме классического словаря, он разрушает стандартные языковые ходы, внедряя новые (часто именно поэтические) способы "склейки" слововыражений в нерасчленимое "одно". Часто единичные слова изобретенные таким образом оказываются односоставными иероглифами (состоящими из одного слова). Характерное слово-иероглиф - "дзен-информация", которое по звучанию отсылает к "дезинформации" (неверной информации), а по сочетанию составляющих иероглиф слов: к информации, которой нет или не выразить. Псевдознакомое звучание слова позволяет дать и такую формулировку: "дзен-информация" – сообщение учителя сказанное как нечто важное, но на самом деле не содержащее ровно никакой информации, целью чего является сбить ученика с толку, и тем самым, через это привести его к просветлению. Таким образом, такое сочетание двух слов дает нечто большее, чем их арифметическая сумма и отсылает не к обозначению чего-либо, а к ситуации. Важно, что не любое составное слово является иероглифом. Слово "самовар" например никакой дополнительной нагрузки не несет, а обозначает то из чего состоит: аппарат, который сам варит.
Второй словарь - менее систематичный, но может быть более иероглифический по сути (какой бы короткий и специализированный он не был) принадлежит всё тем же митькам, только называется "цитатником". В нем они приводят выражения, должные облегчить речь начинающих митьков. Авторы предлагают разные методы классификации иероглифов: по ситуации употребления, по источнику цитаты, наконец по алфавиту.
Попытки создания "иероглифической" утопии в западном искусстве предпринимались давно, как минимум с конца 19 века, где поэтические поиски Э.Фенеллозы породили множество последователей. В этой лингвистической утопии часто искался выход из некоторой затертости и газетной тиражированности слов. Слова употребляются так часто, что стирается их изначальный смысл. Красота же иероглифа в том, что он называет объект минуя его словесное (фонетическое) выражение, на уровне архаических представлений о мире, тем самым возвращая словам их первоначальный смысл. Можно представить себе и более практическую пользу от иероглифов: вьетнамец, француз и курд читающие один и тот же текст, написанный иероглифами. Каждый озвучивает его на своем родном языке, хотя для каждого из них написано одно и то же. Так может выглядеть мечта о всеобщем общении без языковых границ.
Тем не менее, "иероглифичность" в текстах имажистов (как и та, что заявлена здесь) апеллировала к более простым и менее всеобщим формам: иероглифам нарисованным словами. Как пишет А. Генис ("Билет в Китай") предпологалась предельная краткость, максимальная конденсация текста. Именно лаконичность конструктивистки создает из текста предельную схему, за которой проступает искомое – СООТВЕТСТВИЕ БЕЗ ОБОЗНАЧЕНИЯ. Интересно, что другим выходом из "кризиса истертости слов" был диаметрально противоположный: фонетический (Хлебников, обэриуты и до какой-то степени футуристы). Фонетическое решение задачи кажется очень простым: если старые слова обесценены, то давайте произнесем новые, пусть даже менее или совсем не понятные. Однако два разных пути приводят в одну точку. В результате экспериментирования с искажениями старых и придумыванием новых слов мы все равно приходим к иероглифам: именно из-за нерасчленимости и взаимозавимости вводимых слов.
Фонетически ненормативное изъяснение выигрышно еще и новизной своего преподнесения. У Довлатова деревенский мальчик на распросы ответил: "Поплыли муды по глыбкой воды". Если бы каждое слово было приписано к определенному значению, то столько олимпийского презрения к распросам о нем самом с идеальной латинской лаконичностью в одну фразу наверное просто не включить.
Так почему бы не рисовать иероглифы словами? Не так как пытались это делать имажисты, вычеркивая все кроме сути. А так как это делают митьки. Ну например единицей речи (в "иероглифическом" выражении) сделать фразу, знакомую или не очень, но обладающей четкой эмоциональной окраской. Например иероглиф Фонвизина:
Друзья,
давно не видавшись,
о многом говорить имеют
По современным представлениям стиль этого утверждения сильно хромает. Однако серьезно и топорно написанная Фонвизиным фраза, приобретает особую прелесть и отсылает к эпохе приседаний и реверансов. А значит ставит в соответствие чопорность ситуации позопозопрошлого века и того, что произойдет сейчас. А сейчас произойдет вот что..
![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}