Он велит приготовить свой
быстроходный либурнский корабль.
Кормчий вслух, осторожно: "на кой?"
про себя: "бля!"

"Смелым счастье покров и защита.
Ну пошел, правь к Помпиану"
Исправляет что записали.
"Болваны!". Пишет
сам: "Туда спешу,
откуда бегут другие".
Кормчий что-то про душу,
богов, мать. Верно, морские
обеты или молитва.

"Чуждый страха, прямым путем,
никуда не сворачивая, он
стремится в опасное место."
в Это опасное место.

Он подплыл! -
Там - трепещущий друг.
Он обнимает,
шутит. Но тот взвинчен и скучен.
Плиний вдруг
велит нести себя в баню.
"Эй, неси меня в баню"
Несут.

I knew you would mismiss me.
Am I such a mystery, terminator?..
Am I a myth not to know the me-missing?
Listen, that’s miserable!
Me worry about your memory.
Me warn you, missis!
Me war at again - Me man I or not?
Bye, Penelope, bye.

Говорь: навар на речи. Бесконечная участь словли. Мы ли о том ли врали? Нас ли о том ли грело? Крупные зерна гречи сыплются и грохочут. Я оглушенный, точный знаю, о чем назрело. Время врало и пело. Я, трепло, смотрел.

Видел скифов в скафандрах: пили кофе, мантры читали. Зачем вам говорю, дурилкам, эти шлемы? Не современно. А они мне: ты нас не ровняй с бренными, мы, постепенные скифы, древними своими травмами лучше мировые тренды чувствуем.

блин

падал всем ницем в салат
бравый, но пьяный солдат
потому он сегодня датый,
что выдали за год салата

- Вопленько

- Чтопаньки это?

..-навзрыдры дал, навзрыдры взял

Прожженный житель сжевал букашек.
Какая жуткость!?
Какая жадность!!
..- Я не желаю слышать!

Уж лучше стакашек
жевать стакашек.
жалеть старушек
..
- Я не желаю тех
старушек.

Уж лучше плюшек!
Подайте плюшек,
Подайте кошек.

- Я не желаю ваших тушек
Я не желаю ваших плошек
Я не желаю ваших плюшек
Не вешайте на уши!
нафиг
стоп
всё.

Дополнение к х-ругательствам - ц-ругательства

- Ты у меня еще поцокай тут! Расцокскались они.. Поцанье!.. Поцы земли.. Да мы в ваши годы!.. Да мы цоканами это дерьмо!.. Бл.. на.. целей у вас нет, цацки оципанные..

Coda:
- Шпруцель! Шпруцель! Шпруцель!

мда

Шведы пустили китайскую стену на стенки. Теперь нет у китайцев застенок, то есть нет заграницы. Теперь китайцы свободны и беззастенчиво едут.

Шведы снабжают стенками. В тени делают стеньги. В Монголии стало валютой, в России стало забавой, каждый упрямо лезет:

Лезут стенка за стенкой, лезут стенка на стенку: каждый вытянуть может. Стенька лезет на стенку и сразу княжну бросает со стенки на пол.

Повсюду уже стенают. Повсюду сгустились стени! И только шведам дома стенки помогают.

У! Своевольные швенки!

Глухонемствующий писатель (с усилием, заикаясь, не слыша произносимого):
"Повесть. Кагдата. Кактараз. Кактус и Елена. Какипавелось."
Глухонемствующий художник (запинаясь в линиях, проверяя пальцами нарисованное):
"
……………"……"……….
……………. /…….__…
……………***……………
…………_______.………
……………<>…………_
"
Глухонемствующий читатель (быстро перелистывая и понимающе кивая):
"Японцу Чу. Давно мгновений
в передник. Но съязвила ты.
Как?!.."

Не постучавшись, зашла в тупик речь. Там уже давно я – разве только не поселился. Ну речь! Ну хо-хо, какова, а? Зашла, говорит, о том – о сем. Здрасте нате!.. Ну надо же понимать – я неодетый, я в полосатых кальсонах с подмышками, я сижу сосредоточенно и самоуглубленно в тупике, дверь аккуратно за собой притворил. Зашла в тупик и молчит. Чего молчишь то? Эй, ну чего молчишь то?.. Молчит и прибывает, молчит и прибывает. Больше не знаю чего сказать. Молчит и прибывает в тупик. Эй чего прибываешь то? Тупик он – маленький.. Я вовсе не собирался захлебнуться речью в тупике. Она прибывает, я в растерянности пребываю. Я вам не пребывобла какой!. Я вамбль не вымбль. Бль..

На речке, на речке
На том бережёчке
Мыла Марусенька
Белые ножки

Доходчив и внятен, отбрасываю мысль под фонарем.
Мысль лежит.
Я стою. Отбрасываю стоически.
Мысль лежит.
Отбрасываю всё дальше с каждым разом.
Вот-вот.
Вот-вот-вот избавлюсь.
Мысль лежит.
Фонарь мигает.

Мысль такая: "средние деформации и средние напряжения"

Вопли моей души
Чудо как хороши

- Это быль или побыль?
– Бабы болтают будто..

- Быль или побыль?
–..был бал.

В белом
больные
бегали –
бальные танцы

- Прибыли?

В белом
блистая
топали
боцманы – бегали
былевые танцы

-Бобыли?

с бородою бобыли
два бобыли
два бегали
по пыли и топали –
танцы
танцы

.

– Я сосна часок. Как слышите? Я сосна часок. Как слышите? Хм, я сосна часок?
– Что???
– Не слышите и не надо. Интересно, я что – правда сосна часок?
– Что???
– Да перестаньте наконец штокать, не о вас речь.
– Что???
– Нет, ну это в конце концов просто неприлично. Вы так меня разбудете, глупая птица!
– Не слышу! Тетерев, тетерев, я – ястреб, почему у вас посторонние? Приём!
– Нет у нас конечно приём, но таких идиотов как вы, мы не приглашали.
Гудки
– (пауза) Почему отбой? Это что сосна часок? Это опять сосна часок? С кем я разговариваю?
Занавес

Сплошные смятения, сплошь. Встаю с кровати с мятым лицом. Не верю себе. Что я могу сказать утром? Только сплошь. Несколько дней подряд играю с собой в смятки. Проигрываю своим рубашкам и вареным яйцам.
Встаю с кровати, лицо тянется к солнцу. Лицу надо солнце. Лицу надо лицать, лицеть. Нам прилицным людям так надо.
Встаю с укроваткой. Сворачиваю простыни, своровываю последние минуты ночи у дня. Так не просто нынче вставать. Сплошные смятения.
Встаюсь.

А я напрягся и с оживлением рассказал историю. Уже в четвертый раз. Вечерело и было уже плохо видно, но я помнил, что на столе еще что-то оставалось. Я посмотрел на стол, но промахнулся. Тем временем мой сосед возвизжался над столом, обвиняя кого-то в чем-то, или наоборот. Все с интересом смотрели мимо. Тут я прилег на стол для устойчивости и стал изображать прилежного ученика. Мне казалось важным и смешным, чтобы все на это посмотрели, но привлечь внимание сил уже не было. Я быстро уснул. Проснулся я от слов: "Как вы меня смеете так соскоблять?" Кричали снизу и я тяжелой, неподнятой еще головой узнал своего возвиженного соседа, которого спихивали с пола по направлению к двери. А мне стало грустно. Невыносимо грустно. Я невзначаянно вздрагивал и икал от всеобщей растерянности. У меня начались всеобщие волнения и мне уже дела не было до всех происходящих куда-то вокруг людей. Я понял насколько был не к месту с самого начала. Зябко тут, в заблуждениях. На стене блужавые человечки танцевали что-то невзрачное. Откуда сверху сердито прозвучало: "Может хватит гофрировать пространство?" И тут же чей-то недовольно попискивающий голос: "конечно, ему то уж точно хватит. Он теперь и рагу не пожелает. Жрут тут всякие за троих". Я не знал говорят ли они обо мне. Было страшно поднять голову. Впрочем, шарниры бы не повернулись даже захоти я этого. Весь мир в тот момент был в сочленениях и шарнирах. Я тоже и от этого особенно хотелось плакать. Играла музыка. Один дребезжалостный тромбон звучал особенно близко и паршиво. Я не вынес. Я подскользнулся в сочленениях и разблевался. Все быстро стихло и воззрилось. Я повел головой, но голова моя опять подскользнулась, потерявшись в этих застывших осуждающих глазах. И снова, уже не стыдясь, блевал во все горло, выражая на скатерти все то, что так не получалось словами.

Невзначайте мне немножко пожалуйста, нацедите мне капельку истончая..


.

..в той патриархальной степенной семье к выбору имен относились с едва ли не суеверной щепительностью и вниманием. Потому после месяца горячих обсуждений девочке все таки дали имя: СамаятО. В тот день в посёлке выдавали дёру. Крыши крыть.

- А это наш Паровозпе, знакомьтесь, - показала мне гордая мама своего карапуза на качелях и в передничке, зарделась, - так и летает, так и летает.

все с интересом смотрели мимо.


.

На земле, притихшей после рёва стрел, наводнивших сырой тяжёлый воздух, лежал я. Отдыхал после странного побега сквозь колючие струи, медленно повисшие вокруг. Мне было задумчиво. Гул быстро стих, но я уже успел поймать свою стрелу всей своей грудью. Из меня что-то сочилось, наполняя землю. Хо-хо! Мораль?

Я больше не верю даже проверочным словам. Еще утром меня обвесили в магазине колбасой и кто? Моя собственная супруга и три продавщицы, у которых внезапно закончились пластиковые пакеты, а сочная колбаса связанная веревочками осталась. Колбаса была такая сочная и ее было так много, что повсюду по мне, даже подмышками, поползли жирные подтеки. Я тогда ей сразу сказал: "Или-или". Строго сказал. Но колбаса текла и не слушалась. Моя дородная супруга сама обвешанная пельменями ушей, зачем-то положила на груду колбасы еще порядочный кусок лосося и повела нас всех к выходу. Перед супругой плялись тоненько подвывая продавщицы, у которых в магазине оставалось так много, что потерять. За одной самой молодой, я сам видел, с тоской на твердых корточках полз грузчик, уже расстеливший под прилавком лучшие в отделе мешки. Супруга подталкивала продавщиц своим тяжелым арбалетом, то и дело поддергивая повыше сползавший из под толстой руки приклад. Мне уже давно не нравилась эта неловкая своей колбасой ситуация и я даже пробовал стащить с пальцев обручи, которыми супруга минут пятнадцать назад скрепила наш союз. Однако супруга так на меня прикрикнула, что из ушей посыпалась известка и мне не оставалось ничего, как довольствоваться послушанием. Наш нечаянный брак был в ту минуту решительно под угрозой. И все же когда мы проходили контроль у кассы и моя дородная супругая женщина расплачивалась за колбасу и продавщиц, я отбросил все сомнения после чего у меня вообще ничего не осталось. Решительно и умело я выскользнул из обручей, лишившись нескольких пальцев, прополз под ногами неповоротливой супружницы и был таков. На улице я стоял гордый своим подвигом и предостерегал каждого заходящего в ограбляемый магазин, чем безусловно предостережал себе изрядную славу и известность. Приближалось время обеда.