Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

1st

(no subject)

Исчерпалыми руками, исчеркалыми глазами, исчерполыми словами
Лезут жутьи, лижут судьи, лежа судьбы.
Череп прелый в исчерполе чертит череп в чистом поле чертит черень. 
1st

(no subject)

из меня уходят люди
пятки плечи уши груди
я стою пустой вокзал
ехал ехал ехал встал
из меня ушла собака
из меня сбежали мыши
и змея ползет куда-то
из меня куда-то выше
из меня все покосилось
из меня все поломалось
и торчат зачем-то вилы
а еще зачем-то шпалы
рельсы рельсы шпалы шпалы
ехал я и не приехал
запоздалый и поддатый
нечем внутрь наружу смехом
1st

Ageing

Не возмужал, не повзрослел, не постарел, но возвремел. Вмести с остальным сильно возвремевшим населением, в ногу с нагороднием, в противофазе с настраннением, наэтноснением и гадким нанацнением.
1st

(no subject)

откуда взялось выражение "записной идиот" и бралось ли оно вообще? или это я просто неприлично много о себе думаю?
1st

(no subject)

В глуши лесов. В слепях степей.
В неми страны. В неми толпы.

В степи слепей. В леси толпы.
И в полных невменях страны.

В толпи невней. В странях немых.
Вполне людей?
Ptitsa

(no subject)

И вот я вижу страшысть. Она шастает, страшысть, шествует. И шустрая шерсть ее трещит и каждый волос податливо шестерится и мнется как блядь. И вся она как волосы свои мнется - бесстыдно. И идет эта страшысть по людям, стрижет страх и в требуху свою пихает. И руки человекам за спину заламывает. Заломтями.


Я, впрочем, никогда не видел мнущихся блядей. Да вообще никогда блядей не видел, да их и нет – это так, форма речи. Но вот только не сейчас. Что-то совсем не сейчас.
1st

ГАЛОШ

.


Уж раз на то пошло, я побежалость в людях пробуждал.
а также, к пробуждалости взывая, возвысил блажь.
Кто лицемерил бложь, кто прорывался в стаж
Я не уваж, я не уваж. Я неуч, чтож..
и неукложно неуклюжий паж
изящных театральных лож.
Пошли в пассаж
я посажу
в галош.
нас всех в галош
травить гашиш,
ловить кураж.
так там в галошах хорошо же
так там же славно
там же сухо в галошах сидеть
Лишь бы не тесные, чтоб не стесняться.
Лишь бы не жали, не жалили, не травили
Лишь бы любили, всех любили.
Давайте что ли?
Давайте что
Давайте хоть бы что
1st

Салерно, Помпеи

Вернулся из Салерно, и Помпей по дороге. Ростов-на-Дону, Помпеи-на-Дороге, Салерно-по-Делам. Вернулся озадаченный.
" О господи, до чего безобразный город этот Илиум!
"О господи!- говорит Боконон.- До чего безобразный город, любой город на свете!"" (Куртушка Воннегут, Колыбель для кошки)
Ёлки! – вся эта цивилизация!
В Салерно ехал жалить местных алхимиков, и заносить Италию в мой гордый список стран, в столицах которых я не был. Теперь их семь, на одну больше чем тех, кремли которых меня не миновали. Впрочем в апреле все будет наоборот. Вот так в человеке борются Благородный Веничка с Невольным Туристом.
Времени смотреть оставалось немного – два вечера. Но и они загрузили меня до краёв. Салерно, на берегу моря, близко к Сорренто, куда возвращаются ("слышишь в рощах апельсины?"), близко к Неаполю, где при выходе с вокзала предлагают цинковое ведро, наполненное крупной рыбой и ещё, подобно леденцам: "ляптоп, ляптоп", близко к Помпеям, где всё что-то совсем уж развалилось, но зато какие крупные лимоны!
Не перестаю удивляться узкости улочек. Всегда буду удивляться, даже прошаркав по средневековым левенским, просеменив по японским и протопав по португальским. Итальянские конечно ближе к последним. То же развешенное белье всюду, те же внезапные переходы от улиц к корридорам и обратно, то же бесцеремонное обживание памятников.
Памятников ли? Беспорядочно лишившиеся штукатурки здания, с какими-то неповторимо грязными разводами – они безвозрастны как женщины, и даже спрашивать неприлично. Сквозь ступенчатое нагромождение домов – случайная колонна, подпирающая балкон, богато замшелый фонтан, арки, в стены которых вделанны решетки с изображением святых или мощей. Уже пройдя, задне-боковым зрением замечаешь церковь, потерявшуюся среди облупленных стен. Здесь церкви не замыкают и начинают улицы, как было дома, а поставлены как будто походя, между прочим.
По этим квази-корридорам носятся маленькие мотороллеры и непонятно как вмещающиеся машины, только успевай отскакивать. Каждый угол помечен разводами, если не хуже.
" – Куда?
В ответ я услышал:
– До ветру.
Эти исполненные горькой лирики слова на всю жизнь врезались мне в память. "Бедный, одинокий человек, – подумал я вслед уединяющемуся, – у него нет ни друга, ни возлюбленной, кому бы он мог открыться, только осталось – к вольному ветру!" Два миллиона спин; спуды-спуды-спуды" (Кржижановский, Возвращение Мюнхгаузена)
Люди на вечерних улицах кишат и живут, праздно слоняются, даже в будни. Кажется никого дома не забыли. В восемь-девять часов все магазины открыты, правда ресторанчик найти трудно. Та же странность наблюлась в Неаполе и это около вокзала. Казалось бы. Так же внезапно все пустеет. Ближе к полночи, даже раньше, только редкие парочки. В Левене приличные люди в это время еще носу не показывают.
В целом какая-то занозливая обеспокоенность вокруг, впрочем, может быть, внесено наблюдателем.
Насколько же мирными и умиротворенными потом показались Помпеи. Думал, что тот ужас просто отпечатался на улицах. Нет. Стоял между обескрышенных стен (кстати куда делись крыши, ну не пеплом же их сдуло?), между тесных домиков в бедном квартале, каждый по 10 квадратных метров, смотрел на слепки застывших в агонии людей, стоял в центре гладиаторского стадиона. Но видел не то. Видел, лишенные грязной шкатурки камни стен, поросшие зеленью, прозрачные голые нагретые камни, сквозь которые видны другие, за ними. Видел портики, повсюду снующих ящериц, и, когда особенно везло, не видел туристов. Видел траву, рощицы, ничего не подпирающие и ни на что не претендующие колонны. Славу, помпезность, суету, имперство, жестокости, пурпур – все это снесло. А спокойствие застыло.
Вспомнил Салерно, понял, что там город оставляют для потом, для вечности, которой им не хватает, потому и не трогают, не чистят, не реставрируют. Все думал: так же ли будут красивы наши города, если от них останутся только развалины. Еще думал, насколько человечество подсело на прогресс, абсолютно не в силах остановиться. Строит вавилонскую финансовую пирамиду, что рухнет вместе с землей надо полагать.
Еще тогда кстати сказать подсело. Младший Плиний описывает дядю-"исследователя" (командовал флотом вблизи Неаполя), который погиб за свои "научные интересы". Отправился в окрестности Помпеи ("что заслуживает быть записанным на скрижалях истории") чтобы получше понаблюдать за явлением и стал там обедать, мыться и спать:
"...Перед тем он, погревшись на солнце, принял холодную-ванну, после чего наслаждайся, отдыхая и занимаясь. Он тотчас поднялся, потребовал сандалии, взошел на возвышенное место, откуда лучше всего можно было наблюдать это явление.
...Мой дядя, как ученый-исследователь, решил, что ему важно ознакомиться с таким важным явлением с более близкого места. Он велит приготовить свой быстроходный либурнский корабль
... Он спешит туда, откуда бегут другие. Прямым путем, никуда не сворачивая, он стремится в это опасное место, до такой степени чуждый страха, что все изменения этого страшного явления, как только он их замечал, тотчас же диктовал и сам записывал свои наблюдения...
Поколебавшись один момент, не повернуть ли ему назад, - да и кормчий советовал ему это сделать, - он тотчас приказывает ему: "Смелым счастье - покров и защита: правь к Помпониану"...
... он подплыл сюда, обнял своего трепещущего друга, утешает, уговаривает его; и чтобы успокоить его страх своим спокойствием, велит нести себя в баню? Он вымылся, возлег на ложе, стал обедать, был веселым или, что в равной мере указывает на величие его души, казался веселым
... Успокаивая страх собравшихся, дядя все время говорил, что горят пустые жилища и строения, покинутые под влиянием паники местными поселянами. Затем он лег спать и заснул самым настоящим образом, так как его дыхание, тяжелое и хриплое вследствие его тучности, было ясно слышно тем, которые держались у порога его комнаты
... Дядя решил идти на берег и посмотреть вблизи, не успокоилось ли море; но оно было все таким же бурным и неблагоприятным. Там он лег на разостланное покрывало; несколько раз он требовал холодной воды и пил. Наконец огни и предвестник огней - запах серы - обратили других в бегство, и его заставили встать ... Он поднимается, опираясь на двух молодых рабов, и в то же мгновенье падает мертвым."

.